По ту сторону добра и зла ( Ф. Ницше) - Сценарии наших мероприятий - Каталог файлов - Сайт Степногорской ЦБС
Вторник, 06.12.2016, 20:12
Приветствую Вас Гость | RSS
Погода
Форма входа
Логин:
Пароль:
Поиск
Мини-чат
Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Каталог файлов

Главная » Файлы » Сценарии наших мероприятий

По ту сторону добра и зла ( Ф. Ницше)
12.03.2011, 15:59

По ту сторону добра и зла

Ф. Ницше

         Мир философии… Мы вступаем в него, робея, передвигаемся осторожно, боясь потревожить кого-то из мудрецов, которые тихо и важно говорят о вещах бесконечно высоких, произнося слова, которые и выговорить трудно: «трансцендентный», «экзистенция». Мы почтительно выслушиваем их мудреные речи, с грустью понимая, что мы – чужеземцы в этом мире интеллекта, что даже если мы вооружимся толстыми словарями и освоим язык философии, наш ум недостаточно абстрактен, и вообще мы недостаточно серьезны и солидны, чтобы быть принятым в элитарный круг высоколобых философов.

        Но что бы вы сказали, если бы, открыв философский трактат, прочли: «Берегитесь, о философы и друзья познания, и остерегайтесь мученического венца! И страданий «ради истины»! … Ведь если… вы решитесь вступить в роли защитников истины на земле, это отнимет у вашей совести невинность и разборчивую нейтральность. Заразит вас упрямством и сделает вас нетерпимыми к возражениям и красным тряпкам, вы поглупеете, озвереете и остервенеете: да разве «истина» такая уж беззащитная и неловкая особа, что бы нуждаться в адвокатах! Да еще в вас рыцари печальнейшего из образов, пауки и разини, приставленные к духу! В конце концов, вы и сами прекрасно знаете, что решительно все равно, докажете ли вы именно свою правоту, знаете. Что до сих пор ни один философ не доказал еще своей правоты, и что больше достойной правдивости в крохотном знаке вопроса, который вы поставили бы за всяким любимым вашим словом и над каждой излюбленной вами теорией».

        «Да это враг философии и… возможно, опасный хулиган», - так, наверно, решите вы. Но что там дальше? А дальше: «Лучше отойдите в сторонку! Лучше скройтесь с глаз! И пусть на лице будет маска, будьте тоньше, и вас спутают с другими! Или чуточку страха! И не забудьте о саде - о саде с золочеными решетками! И пусть вас окружат люди - люди, как сад или музыка над водами  в вечерних сумерках.   Когда мир день уже готов обратиться в воспоминания: лучше предпочесть доброе одиночество, вольное и своенравное легкое одиночество, оно дарует право и вам остаться в каком-то смысле добрыми»…

        «Да это не философ, это поэт», - удивитесь вы, и чтобы проверить себя, вновь глянете не заглавие. Нет, все верно: Ф. Ницше «По ту сторону добра и зла». Известнейшее произведение известнейшего философа. А дальше уж и вовсе ни на что не похоже: «Люди, отвергнутые обществом… все эти Спинозы, все Джордано Бруно, - все они под конец… может, сами того и не подозревая, непременно становятся завзятыми отправителями, преследователями, обуреваемыми жаждой мести…».

         «Да для него нет ничего святого», - воскликните вы, возможно, но не в силах противостоять обаянию этого красивого, умного, сильного человека: чьи речи прекрасны, хотя и необычны: вы вкладываете свою руку в его и идете за ним, не глядя куда, спотыкаясь на каждом шагу о его парадоксы, теряя в пути весь багаж бесспорных истин, которые вы накопили за всю жизнь.  

             Вы идете за ним, как за музыкантом с волшебной дудочкой, и песня его так прекрасна! «О небо надо мной, Чистое, глубокое! Бездна света! Созерцая тебя, я трепещу от божественных желаний! Что ненавидел я, больше чем медленно ползущие облака, этих крадущихся хищных кошек…

Лучше уж сидеть в бочке и не видеть неба, лучше лишиться неба, изнывая в пропасти, чем тебя, свет небесный, видеть омраченным ползущими облаками! И часто хотелось мне скрепить их зубчатой проволокой золотых молний, что бы подобно грому, ударять, как в литавры, по вздутому животу их… ибо я предпочитаю шум и грохот, и проклятия непогоды этому осторожному, сомнительному, кошачьему спокойствию, и среди людей больше всего ненавижу я таких вот тихо крадущихся, половинчатых, неопределенных и медлительных, как эти ползущие облака «Кто не умеет благословлять, должен учиться проклинать», - это светлое наставление упало мне с ясного неба, эта звезда сияет даже в темные ночи на небосклоне моем… Но сам я – благословляющий и утверждающий… И вот благословление мое – быть над каждой вещью ее собственным небом, ее круглой крышей, ее лазурным колоколом, ее вечным покоем; блажен, кто так благословляет! Ибо все вещи крещены в источнике вечности по ту сторону добра и зла, добро и зло – суть только бегущие тени, влажная печаль, ползущие облака…».

      Мы идем с нашими чудесными провожатыми все дальше, поднимаемся все выше и уже не удивляемся его странным словам. Мир с высоты кажется нам таким маленьким. Он говорит нам, что люди измельчали «И причина тому – их учение о счастье и добродетели. Они умеренны и в добродетели, ибо они хотят комфорта, а с комфортом совместима лишь умеренная добродетель. Правда, и они учаться шагать по своему.  И многие из них, идя вперед, смотрят при этом назад, вытянув шею: и я охотно толкаю их»

  Все круче тропа, все выше, все холоднее и труднее дышать, а чудесная песня вдруг превращается в издевательский смех «Скромно обнимать маленькое счастье – это называют они смирением. И при этом скромно косятся на другое маленькое счастье. В сущности, они хотят ничтожно мало, а больше всего – одного – чтоб никто не обижал их. Поэтому они столь предупредительны и каждому делают добро. Но это – трусость, хотя бы и называлась она добродетелью

      И вдруг ты понимаешь, что это о тебе: ты залетел слишком высоко, маленький человек, жалкий и нелепый со своими представлениями о добре и справедливости. Не настала ли пора и тебя столкнуть вниз? С ужасом оглядываешься вокруг и видишь пред собою только горы, пропасти и небо, и нет с тобой того чудесного провожатого, лишь вдали то гром, то ли лавина идет вниз, то ли гремит издевательский хохот, а ты один, и тебе самому нужно отсюда выбираться…

     Хотя нет, оглядевшись, ты видишь другого человека, бог знает как пропавшего в эти места. Как он жалок и слаб: сутулая спина, поникшие плечи, грустные глаза, скрытые за почти полукруглыми стеклами очков. Кажется, ничтожный ветерок заставляет его дрожать, он прячет воспаленные  глаза от солнца, легкий шум доводит его почти до обморока. Как он попал сюда, на вершину?

      И нужно, что бы прошло много времени, прежде чем ты примиришься с мыслью, что поэт, пленивший тебя своими песнями, что насмешник, играючи разбивавший старых кумиров, полубог, шутя создающий новые миры, на самом деле заключен в этом слабом теле, что перед тобой Фридрих Ницше, больной сын больного века.

       Вообще, говоря о Ницше, надо быть готовым и к парадоксальности его мысли, и к парадоксам его жизни. Впрочем, когда поразмыслишь над его неожиданными мыслями, часто приходишь к выводу, что, пожалуй, он прав, а твои давние убеждения вполне могут быть и заблуждениями. А думая о жизни Ницше, можно вдруг прийти к неожиданному для себя выводу, что наши прежние представления о том, как влияют происхождение, окружение, те или иные факты биографии на характер и судьбу человека,  возможно, неверны, что внешняя часть и внутренняя часто не соприкасаются между собой, а если и соприкасаются, то эффект бывает совершенно неожиданным. Например, мы предполагаем, что какие то жизненные удачи – непременно благо и для внутреннего мира человека, а неудачи и болезни лишают человека возможности творить.

        Скорее всего, это неверно вообще, а уж в применении к Ницше – точно. Может ли более благоприятно начаться карьера ученого, чем у него, 24 – летнего студента Лейпцигского университета приглашают на должность профессора классической филологии Базельского университета. И университетскому начальству Лейпцигского университета ничего не остается другого, как срочно выдать студенту Фридриху Ницше диплом без экзамена, это было сделано из уважения к его прежним работам и ввиду исключительности случая. Он был рад, т.к. считал, что регулярный труд будет ему полезен

      Первые его лекции имели огромный успех…  А потом больше 10 лет он тянул эту службу, ощущая себя все более чужим, профессорство стало для него каторжной лямкой. И только тяжелая болезнь положила этому конец, дав 35-летнемы профессору право на пенсию.

      Болезнь Ницше…  похоже, что никто не знал чем он был болен, но мучения его были невыносимы. Головные боли на целые дни приковывали его к кушетке, желудочные спазмы с кровавой рвотой, мигрени, лихорадки, ознобы, на ¾ слепые глаза, которые опухали и начинали слезиться при малейшем напряжении. Болели они и при дневном свете, и он подолгу не мог покидать темной комнаты. И эта бессонница, доводящая до галлюцинаций, сон можно было купить, только приняв только сильно действующие средства – хлорал, веронал…  а это вело к новым спазмам желудка и головным болям.

         Его письма полны криков: «Ужасные  и почти непрестанные мучения заставляют меня с жадностью ждать конца». Порой казалось, что конец почти близок. Но больной вновь поднимался. Он непрерывно меняет место жительства: то ему кажется, что в горах будет легче, то теплая Ницца манит своим мягким климатом, то кажется, что Венеция подарит ему облегчение. Начиная с 30 лет, он ждал смерти. Он считал, что его ждет судьба его отца. Фридриху было 4 года, когда его отец, пастор Людвиг Ницше, упал с лестницы, ушиб голову и, прожив год безумным, умер. Его сын стал часто слышать во сне звуки органа и видеть отца в саване. Он проходил через церковь и возвращался, держа в руках ребенка. Сон сбылся. Скоро заболел  его маленький брат. Он умер за несколько часов от нервного припадка. 14–летним мальчиком Ницше записал рассказ об этом.

       А позднее в автобиографии он записал так: «Происхождение мое двойственное: как бы с нижней ступени жизненной лестницы… Мой отец был хрупким, добрым и болезненным существом, он был скорее напоминанием о жизни, чем самой жизнью»… Да, его тоже постигла судьба отца, но гораздо позднее, чем он предполагал: в 46 лет он сошел с ума, а умер в 56 лет в 1900 году. Отцовское начало делало его хрупким и нервным, материнское – сильным.

    В одном из своих произведений он напишет: «В общем, в течение последних 15 лет я был практически здоров». Опять парадокс? В последние 15 лет от 30 до 45 его редко видели здоровым. Чему верить? И тому и другому. Организм его был по природе крепок и устойчив, его корни глубоко уходят в здоровую почву немецкого и пасторского рода. Но вот нервы слишком нежны.

      Едва ли найдется человек, живущий духовными интересами, столь чувствительный к атмосферным колебаниям: дождь, облачное небо понижают его жизнеспособность, сырость делает его совершенно больным, грозовые тучи он чувствует всем существом, вплоть до кишечника… Нет, он не культивирует свою нервозность. Он пытается с нею бороться, но это не в его власти. А тут еще его одиночество, страшное, беспросветное все более сгущающееся. Он любит на Рождество приезжать к матери, но этого мало… Его сестра самоотверженно ухаживает за ним больным, но и это не делает его менее одиноким. Друзья юности постепенно исчезают с горизонта. Ученики, единомышленники – их нет. Ницше мечтает лишь о врагах, порой он пишет вещи, которые должны вызвать яростные возражения, но слова падают в бездонную пропасть и остаются без ответа.

        Ужасная судьба, не правда ли? Человек, раздавленный своими болезнями. Но вопреки, а может, благодаря ей, с необычайной яростью, силой и страстью отталкиваясь от этого жалкого существования, вверх взметнулся его могучий дух. И Ницше пишет, что болезни он обязан самым высшим своим достоянием – свободой духа, что всякий раз как он готов был успокоиться в косности, оцепенеть в профессии, службе, духовном шаблоне всякий раз она толкала его вперед…  Боль утончает человека. «Только великая боль приводит дух к последней свободе, только она позволяет нам достигнуть последних глубин своего существа».

       Ницше устремляется вверх не только вопреки своему больному телу, но и вопреки своему больному веку. Век декаданса, общий упадок каких то жизненных сил, вызывающий презрение к земному, размышления о потусторонних мирах, о жизни иной как единственно подлинной жизни. Человечество время от времени проходит через это. Так обстояло дело в конце XIX века, так обстоит дело и сейчас…  Потом наступает иная фаза и мистические интересы отходят в сторону.

       О своем друге, Рихарде Вагнере, перед которым он долгое время преклонялся, которого обожествлял с присущей им во всем страстью, Ницше писал: «Это прекрасный, но больной цветок». А о себе он говорил так: «Я декадент и в то же время, я – противоположность декадента». Это был, пожалуй, единственный декадент, который не хотел им быть. Его не влекла хрупкость и утонченность.

         Он искал силы и цельности. Его идеал – древние греки, гомеровские герои Ахилл, Аяксы, Гектор, Одиссей. Они знают, что все в мире происходит по воле богов, беспощадных, коварных. Судьба этих людей предопределена, и они знают об этом. Порой им ведомо даже, за какие проступки поплатятся, и все же они совершают эти поступки. И не оттого, что они покорны року. Боги идут своим путем, люди – своим, и в этом они равны богам:

Если беду на него посылают блаженные боги,

Волей – неволей беду переносит он твердой душою.

Человек мужественно и стойко принимает свой жребий, поднимается душой как бы выше себя,  сливается душой с велениями неизбежности. Он как бы ощущает тот таинственный ритм, которым полна мировая жизнь, в ощущении которого нестрашными становятся опасности личного бытия:

Пусть везде кругом засады – твердо стой не трепещи,

Победишь – своей победы на показ не выставляй,

Победят – не огорчайся, запершись в дому, не плачь.

В меру радуйся удаче, в меру в бедствиях горюй,

Познавай тот ритм, что в жизни человеческой сокрыт.

                                                          Архилох.

      В этом гармоническом чувствовании мирового ритма, в этом признании божественности судьбы, корениться та любовь к року, «amor fati», о которой с таким восторгом говорит в своих работах Ницше. «Моя формула для величия человека есть «amor fati»: не хотеть ничего другого ни впереди, ни позади, ни во всю вечность. Не только переносить необходимость, но и не скрывать ее, любить ее… »     

      Но чем отличается любовь к року гомеровских героев от христианского смирения, которое не принимал Ницше, как и все христианство? Светло–радостным отношением к жизни, во всех ее проявлениях, какое бывает разве что у детей. Древние греки наслаждаются битвой и пищей, их руки голодают по работе, лучшее, что они могут принести богам – радость. Прийти к богу с печалью, не допустимо. Их дух светел и ясен. Христианское смирение у слабых людей, «amor fati»-сильных.

     Возможно ли так сильно оттолкнуться ото всего больного, что есть в тебе, что бы обрести этот светлый и могучий дух? Вряд ли, даже если у тебя очень крепкие крылья, трудно долететь до Солнца. Но есть мужество заглянуть в бездну, есть мужество бороться со всем, в чем ощущается запах гниения и распада. «Мой гений в моих ноздрях»,- говорит Ницше. Этими ноздрями он ощущает запах гниения, идущий от христианства. Название одной из его поздних работ можно перевести на русский язык двояко: «Антихрист», «Антихристианин». Так он пишет о христианстве как о  религии декаданса:

«Что хорошо? Все, от чего возрастает в человеке чувство силы, воля к власти, могущество.

Что дурно? Все, что идет от слабости…

Пусть гибнут слабые и уродливые – первая заповедь нашего человеколюбия…

      Что вреднее любого порока? Сострадание слабым и калекам – христианство».

    Вот оно, скажете вы. Вот откуда пошел фашизм, концлагеря, все ужасы 2-й мировой войны! Да, фашизм использовал цитаты из Ницше, как, впрочем, и музыку Вагнера, и порох, и реактивные снаряды… и многое другое. Отвечают ли люди, придумавшее эти страшные вещи за грядущие жертвы, о которых, наверно, и не думали? Наверное, да. Но каким то особенным образом. Ницше и Вагнер… в них обоих была тяга к силе, но слишком много слабости, человечности.

      Ницше сам был на войне. Он был начальником санитарного отряда, ему пришлось попасть в самый ад перевязочных лазаретов во время франко-прусской войны. Что он там испытал - об этом с мукой и ужасом ответил: «Об этом не надо говорить. Это невозможно. Нужно гнать от себя эти воспоминания».

      И вот однажды, потрясенный всем увиденным, с сердцем, почти разорвавшимся от сострадания, Ницше вышел на дорогу. И мимо него, как сверкающая молниями туча, пронесся кавалерийский полк. Молодые, здоровые люди радостно и опьянено мчались туда, где многие найдут смерть, откуда многих потащат в тот же лазарет с раскроенными головами, распоротыми животами, с раздробленными суставами. «И я почувствовал тогда, - рассказывает Ницше, - как хорошо, что Вотан влагает в грудь вождей жестокое сердце. Как могли бы иначе они вынести страшную ответственность, посылая тысячи людей на смерть, чтобы тем привести к господству свой народ, а вместе с тем себя». Есть особая порода людей. Они имеют право на жестокость.

    Помните, мы когда-то сталкивались с похожим утверждением: «Нет, те люди не так сделаны, с завистью думает он. Настоящий властелин, кому все разрешается, громит Тулон, делает резню в Париже, забывает армию в Египте… и ему же по смерти ставят кумиры, а стало быть, все разрешается… »

      Раскольников. Мягкий, раздвоенный, колеблющийся, с душою столь же нежной и отзывчивой, как у Ницше. Он хотел доказать что он не «тварь дрожащая», не смог. У Ницше не было оснований подозревать что он «тварь дрожащая», он имел все основания числить себя рядом с великими.. Он надеялся исцелить себя, исцелить свой век, выдавив из него слабость.

     Он отдавал себе отчет в том, что для одних его книги – целебный напиток, а для других – смертельный яд. Яд они для черни, для непосвященных, для полузнаек, способных выхватывать лишь цитаты и выдавать их за истины.

   Он не признавал истины в законченном виде. «Всякий, кто утверждает, что  обладает истиной - лжец» Но его книги попали как раз в руки черни.  Так он стал певцом насилия и теоретиком фашизма.

    Мы же продолжаем читать Ницше «Так говорил Заратустра». Глава «О сострадательных». «Поистине не люблю я милосердных, блаженных в сострадании своем: совсем лишены они стыда. Ибо, видя страдающего, я стыжусь из-за его стыда, и когда я помогаю ему, я жестоко унижаю гордость его. Больше одолжения вызывает у меня не чувство благодарности, а желание мстить…» Остановитесь, не осуждайте его, вспомните, что это - не железный человек, не знающий сострадания, а больной, слабый, как часто он сам вызывал сострадание! Он знает ему цену. А вы думали, что сострадание благо для страждущих?

     «Если должен я сострадать, то я все же не хочу называться сострадательным, а если я сострадаю, то на расстоянии. Я предпочитаю скрыть свое лицо и убежать, прежде, чем узнают меня.  Поступайте также и вы, друзья мои». А не напоминает ли это нам «Пусть левая рука ваша не знает, что делает правая! И не смыкается ли здесь Антихристианин Ницше с первым, и, как Ницше считал, единственным христианином?

 Здесь же он пишет: «Пусть судьба моя ведет меня дорогою тех, кто никогда не страдает и с кем могу я разделить надежду, пиршество и мед. Поистине так, а не иначе помогал я страждущим, но всегда казалось мне, что лучше бы делал я, если бы учился больше радоваться. С тех пор. Как существуют люди,  слишком мало радовался человек. Только в этом, друзья мои, наш первородный грех. И если научимся больше мы радоваться, то так мы лучше разучимся обижать других и измышлять всевозможные скорби».

    Сострадание - удел слабых. Удел сильных - любовь. «Все сострадающие безжалостны. Всякая любовь выше сострадания!».

   Когда читаешь Ницше, создается  ощущение, что на огромной скорости спускаешься с горы по дороге с крутыми поворотами. Его невозможно загнать в определенные рамки. Его сочинения по большей части состоят из крохотных эссе, стихотворений в прозе, афоризмов... Ницше не создал определенной философской теории. Кто он - атеист? Он, собиравшийся стать пастором, закончивший монастырскую школу? В день окончания этой школы юный Ницше написал: «Моя первая благодарность принадлежит Ему, всем меня дарившему».

  А потом  к нему в руки попала книга Шопенгауэра «Мир как воля и представление». Мир, по идее Шопенгауэра, не управляется никакие Провидением, никаким богом. Неизменные   «законы текут через время и пространство. Слепая воля управляет нашими жизнями».

   Шопенгауэр осуждает жизнь. Но он полон такой могучей энергией, что Ницше не может читать его без чувства восхищения. С тех пор он не нуждается в Боге.

«Бог, бессмертие души, потусторонний  мир - все это понятия, которым я никогда не дарил ни внимания, ни времени».

   Ницше не нуждается в Боге? Но в "Веселой науке" он пишет о безумце, кричавшем на площади: «Бога ищу! Куда подевался Бог? Сейчас  я вам скажу: мы все убили его - вы и я! Кто дал нам губку, чтоб стереть весь небосвод? Что творили мы, отцепляя землю от Солнца? Куда все теперь  летит? Куда летим все мы? Как утешиться нам, убийцам из убийц? Самое святое и сильное, чем обладал до сей поры мир - оно истекло кровью под ударами наших ножей».

   Разве кричат так те, кто спокойно отверг Бога?  В конце 19 века философией Ницше увлекались русские философы. Разочаровавшиеся в марксизме - Шестов, Бердяев. В результате этого увлечения создалась самая яркая русская школа христианских философов. Читая Антихриста Ницше, они пришли к Христу. Ницше называли разрушителем морали. А помните, как спрашивали герои Достоевского: «Если Бога нет. Значит, все дозволено». Такое утверждение вызвало бы лишь усмешку у Ницше:  «Мы отнеслись бы с предубеждением к человеку, если бы услышали, что ему нужны особые основания для того, чтобы оставаться порядочным».

 Впрочем, была одна идея, которую он  высказывал постоянно: идея о Сверхчеловеке, высшем человеке. Ницше писал, что человек - это лишь мостик к будущему. Да, он несовершенен. Да, в душе его много хаоса, он дисгармоничен, но из этого хаоса создается гармоничный человек. «Почва человека еще достаточно богата. Но со временем эта почва станет бедною и смирною. На ней уже не сможет вырасти высокое дерево. Я говорю вам: нужно иметь в себе хаос, чтоб быть в состоянии родить танцующую звезду. Я говорю вам: в вас еще есть хаос».

   Мечтая о цельности, но не в силах обрести ее. Он говорит о человеке будущего, которой будет таким, каким хотел стать Ницше. Как любая утопия, любая попытка  создать положительный идеал, идея о сверхчеловеке менее интересна, чем другие идеи Ницше.  Он гораздо интереснее, когда не утверждает, а спрашивает.

   Ницше - гений вопросов. Как раз благодаря своей болезненной восприимчивости, благодаря тонкости и чувствительности он видел вопросы там, где другие их не находили. Он невысоко ставил сознание. Обгоняя свой век, он считал, что оно охватывает лишь маленькую частицу нашего «я», а ниже лежит темная, глубокая и таинственная область, не озаряемая светом сознания.

    Ницше не верил в беспристрастность философов. Любая великая философия - исповедь ее сочинителя. Он не скрывает, что его философия именно такова.  Поэтому у каждого человека есть своя философия.

  «Многими способами, разными путями пришел я к истине своей, не по одной лестнице поднимался я в высоту, откуда взор мой устремлялся вдаль. Неохотно расспрашивал я, какой дорогой прийти - это всегда претило моему вкусу! Я предпочитал вопрошать и испытывать эти дороги».

  Испытывать и вопрошать - таковы были пути мои: и поистине надо научиться отвечать на эти вопросы! Но таков вкус мой - не хороший и не дурной, а мой вкус, которого мне было не надо  ни стыдиться и не скрывать.

   Это теперь  мой путь, а где же ваш?»,- так отвечаю я тем, кто расспрашивает меня: каким путем следовать, ибо пути, как такового, не существует («Так говорил Заратустра»).

    Если вы хотите найти свой путь. Не бойтесь идти за Фридрихом Ницше. Он приведет вас на самую высокую гору, выше которой лишь небо и солнце. Но обратный путь вам придется искать самим. Здесь есть риск: можно разбиться о камни, можно поранить ноги. Но, может, удастся найти  узкую тропку, которая будет вашей и только вашей.

 

 

 

 

Категория: Сценарии наших мероприятий | Добавил: Nataly
Просмотров: 883 | Загрузок: 0 | Рейтинг: 1.5/2
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]