От Диканьки до Санкт-Петербурга с Н.В. Гоголем - Сценарии наших мероприятий - Каталог файлов - Сайт Степногорской ЦБС
Суббота, 03.12.2016, 15:37
Приветствую Вас Гость | RSS
Погода
Форма входа
Логин:
Пароль:
Поиск
Мини-чат
Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Каталог файлов

Главная » Файлы » Сценарии наших мероприятий

От Диканьки до Санкт-Петербурга с Н.В. Гоголем
27.03.2011, 23:31
 
От Диканьки до Санкт-Петербурга
 (путешествие на перекладных с Н. В. Гоголем.)
    
Скажите, говорят, какой-то Гоголь умер-                                    
Не Гоголь, так себе, писатель…гоголек…
Тот самый, что тогда невнятицу устроил,
Который шустрился, довольно уж легок…
О чем-то позабыл, чего-то не усвоил,
Затеял кавардак, перекрутил снежок…
                         (О. Мандельштам)
 
     Он умирал, этот странный человек, как и все, что он делал, в высшей степени, странно. Сначала этого никто всерьез не принимал. Он стал говорить, что жить ему осталось недолго, но мало ли что он говорил? Вот несколько лет назад за границей он даже за священником послал, передал, что умирает. Тот пришел, а Гоголь расхаживает по комнате - живехонек. Священник удивился, а умирающий говорит: «Да вы посмотрите, какие у меня руки холодные». Вскоре после этого Гоголь сжег написанные им главы второго тома «Мертвых душ». Но потом кризис миновал, писатель вновь стал работать над романом, говорят, вновь написанные главы стали еще лучше прежних. Это было в 1845 году. Мучимый тоской и неудовлетворенностью, Гоголь тогда метался по Европе, жил то в Париже у графа Толстого, то во Франкфурте у Жуковского, читал церковные книги, жил затворником, не пропускал ни одной службы в церкви. И вот зимой 1852 года с 42-летним Гоголем стало твориться нечто подобное. В ту пору он жил у графа Толстого в Москве. В начале все было нормально, Гоголь готовил к печати свои сочинения. Но вдруг умерла Хомякова, сестра его поэта Языкова. И жена известного славянофила.
         Смерть эта неожиданно тяжело подействовала на писателя. Он не смог пойти на похороны и после первой же панихиды по усопшей сказал: «Для меня все кончено». Некстати посреди Масленицы начал говеть: ежедневно ходил в церковь, почти перестал есть. И это тоже никого не удивило Взаимоотношения Гоголя со своим желудком были очень своеобразные. Когда читаешь его произведения, просто слюнки текут от гастрономических подробностей. Говорят, с детства Гоголь был ужасным сластеной, и карманы Гоголя-гимназиста были набиты пряниками, фруктами с налипшими на них крошками. Говорят, он непрерывно жевал. Приятели вспоминают, что на свои именины Гоголь непременно сам готовил галушки, а, вернувшись из Италии, самолично делал спагетти и всех ими потчевал. Ел много и с жадностью, но вдруг становился брезглив, изводил прислугу в трактирах. А то объявлял приятелям, что совсем ничего не может есть, через два часа они находили его за обильной трапезой. И при этом Гоголь всю жизнь жаловался на желудок, лечился то одними, то другими водами. Врачи ничего особенного не находили, однако, страдания Гоголя были, по-видимому, непритворными. И тогда их приписывали нервам, слишком большой возбудимости и рекомендовали мокрые обертывания, что он усиленно исполнял.     
    Но кризис 1852 года затянулся. Поначалу Гоголь выезжал из дома, потом начал слабеть. Не ел вовсе ничего. Разве что немного подогретого вина, разбавленного водой. Зная, что причастие успокаивало Гоголя, ему стали советовать поскорее причаститься. Но легче не стало. Даже за съеденную при причастии просфору называл себя обжорой. Он уже почти не вставал. Окружающие стали беспокоиться. Уже присылали от митрополита Филарета с приказом прекратить пост, но это не действовало на Гоголя. Чуя близкую смерть, он просил графа Толстого взять к себе его бумаги. Тот отказался. И тогда ночью, разбудив мальчика-слугу, Гоголь велел растопить камин и побросал туда бумаги. А наутро сообщил Толстому, что хотел сжечь кое-что, но лукавый попутал, и спалил все. Что это были за бумаги?
     Но возникла легенда о сожжении «Мертвых душ», последняя из многочисленных легенд, которые Гоголь создал о себе. И никто никогда не узнает, насколько она близка к истине. Явились доктора. Не видя никаких особых причин ухудшающегося здоровья, как водится, решили для начала пустить кровь. Гоголь так просил оставить его в покое. Но на его нос, на его легендарный нос, который непременно отмечен во всех словесных портретах – говорят, в детстве он упражнялся, доставая им до подбородка - на нос, который из обычного органа обоняния превращался в предмет мистический и загадочный, заживший в его произведениях особенной жизнью - он то рос на глазах, и его обитатель превращался из обычного старика в колдуна из «Страшной мести», а то жил вовсе самостоятельной жизнью в «Носе», - так вот, на этот знаменитый гоголевский нос налепили отвратительных пиявок, которые он пытался сорвать, но доктора держали его за руки. Он так просил оставить его в покое, не мучить его. Но спасители были безжалостны. Какое-то время он пытался сопротивляться, но потом ослаб, затих, предоставив мучителям делать все, что заблагорассудится. Его то клали в теплую ванну, то лили на голову холодную воду. Понимал ли он, что с ним делают? Думал ли о чем? Может, в голове проносились эти, когда-то написанные им строки: «Нет, я больше не имею сил это терпеть! Боже, что они делают со мною! Они не внемлют мне, не видят, не слушают меня! Что я сделал им? За что они мучают меня? Я не в силах, я не могу вынести всех их мук, голова вся горит моя, и все кружится передо мною. Спасите меня! Возьмите меня! Дайте мне тройку быстрых, как вихрь, коней! Садись, мой ямщик, звени, мой колокольчик Далее, далее, чтоб не видеть более ничего. Вон небо клубится передо мною, звездочка сверкает вдали, лес несется с темными деревьями и месяцем. Вон и русские избы виднеются. Дом ли то мой синеет вдали? Мать ли моя сидит под окном? Матушка! Спаси твоего бедного сына, урони слезинку на его больную головушку, посмотри, как мучают они его…» (Гоголь «Записки сумасшедшего»).
       Какая загадочная, волшебная связь существует между Гоголем и его произведениями, этими странными творениями его фантазии, где, как во снах, реальные, обыденные мелочи соседствуют с абсурдом, картинами фантастическими. И, как во сне, мы не удивляемся всем этим несуразицам: ни тому, что нос в карете ездит, ни тому, что портрет из рамы выходит, ни тому, что все в городе поверили, что вертопрах Хлестаков и есть ревизор. А попробуй удивись, а попробуй усомнись - и сияющая играющая всеми красками ткань повествования рассыплется в прах, как тускнеют и тают ночные сны, со смехом рассказанные утром. Но как странно, как страшно порой сбываются эти сны в жизни их автора, словно сны, увиденные в ночь с четверга на пятницу.
       Хотя, с другой стороны, было бы неверным говорить о какой-то автобиографичности его повестей. Трудно представить себе человека, столь не похожего на своих героев. Сколько силы, буйства фантазии, сияния красок в его украинских повестях! Какие сильные натуры! А язык! Образы сочные, выпуклые, вкусные, как те плоды, что вызревают в Малороссии. И все это написал человечек, у которого после золотухи то из уха текло, то сыпь высыпала, он вечно зяб - и не только в Петербурге, куда он так стремился после окончания гимназии в Нежине. Он там сразу по приезде простыл, отморозил нос. Он мерз даже в Риме, которsй любил больше всех городов и где прожил в общей сложности 5 лет. И образы этих красивых людей написал человек с сальными волосами, нелепой претензией на щегольство при полном отсутствии вкуса.         
      Тяжелый человек был Гоголь. Страшно капризный, он не умел считаться с людьми. Он бросался из одной крайности в другую, то впадая в смирение и самоуничижение, то проникался сознанием собственного величия и начинал высокомерно поучать старика Аксакова или кого-то еще из тех, кто давал ему, вечно бездомному, приют. В обществе был чаще всего угрюм, особенно в последние годы жизни. А если ему удавалось, сбегал от приехавших гостей самым беспардонным образом. И все же он был божественен. И его друзья - Аксаковы, Погодин, Плетнев терпели его причуды, жаловались, возмущались, испытывали неудобства, принимая столь сложного гостя, но никогда не забывали, что содержимое этого невзрачного сосуда – божественно. И они вновь и вновь искали для вечно безденежного Гоголя денег, нянчились с ним, подстраивая под его привычки и настроения ритм жизни своих близких. За это терпение они были вознаграждены вполне теми редкими вечерами, когда Гоголь был в ударе, рассыпая блестки остроумия, когда он вдруг открывал заветную тетрадку и начинал читать. Все сходились во мнении, что читал он бесподобно, хотя вовсе не так, как было принято в тогдашних театрах: просто, вдохновенно, без напыщенности. И восхищенные слушатели теряли счет минутам и часам, опасаясь только одного, чтоб никто не вошел, не отвлек, не спугнул. Достаточно было малой помехи, чтоб волшебство прекратилось; Гоголь, как испуганная улитка, вновь спрячется в свою раковину угрюмой отчужденности. А то и вовсе уйдет.     
      Тайны творчества, вопрос, почему художник создает то или иное произведение, волновал многих писателей, и всякий пытался ее объяснить. Гоголь, как никто другой, много рассуждал о своих произведениях, посвятив этому немало страниц. Там он объяснял, оправдывался, давал толкования написанным работам. Читать их порой тяжело: жаль гения, который подстраивается под самых заурядных читателей. Так, в «Авторской исповеди» Гоголь писал: «Причина той веселости, которую замечали в первых моих сочинениях, показавшихся в печати, заключалась в некоторой душевной потребности. На меня находили припадки тоски, мне самому необъяснимой, которая происходила, быть может, от моего болезненного состояния. Чтоб развеселить самого себя, я придумывал себе все смешное, что только мог выдумать».
    Когда же Гоголя, первого из русских писателей стала мучить мысль, что это мало - просто писать - надо воздействовать на людей, быть учителем, проповедником, а прежде всего, надо усовершенствовать самого себя, то тогда он стал писать , что героям своим он передает свои недостатки, чтоб избавиться от них. Может, он и вправду извлекал своих героев откуда-то из недр подсознания, и это имело некий психотерапевтический эффект, но не спасло его это. Не спасло…
      Василий Розанов, удивительный русский мыслитель и критик, писал: «Гоголь был, конечно, болен нравственными заболеваниями от чрезмерности душевных глубин своих. Его трясло, как деревню на вулкане. Но в чем секрет его вулкана, из которого сверкали по ночному небу зигзаги молний, текла лава, сыпался пепел и лилась грязь - этого, не заглянув туда, нельзя сказать. Только и можно сказать, что вулкан был огромный, могучий, планетный, что это «дух земли» заговорил в нем, но больше этих поверхностных слов что мы можем сказать о нем? Гоголь всей своей биографией говорил: «Мне трудно!» А что такое - трудно- не умел и, вероятнее всего, не в силах было объяснить… И было в нем что-то от колдуна или Вия, «огромного, во всю стену, обросшего землей, с железными веками на очах. И шла от него таинственная иррациональная сила, его ведения настоящего и в значительной степени, будущего. Только такой «ведун» мог написать и «Коляску», и «Невский проспект»… смешаться в слезах и смехе, удивляя друзей, оставляя недоуменье в потомстве».
      Удивительно, сколько великолепных, глубоких, поэтических строк написано о Гоголе, словно все, кто прикасался к нему, заражался его гениальностью. Какие есть великолепные эссе Набокова, Тэффи, тот же Розанов. А вот работа французского писателя Анри Труайя, он же русский Лев Тарасов. Труайя пишет, что полюбил его с детства, научившись читать по «Мертвым душам». Узнав о его увлечении, мать показала ему портрет писателя. Его поразило это лицо с длинным носом - получеловека, полуптицы. А ведь есть такая утка с длинным носом, тоже гоголь.
     И почему это Гоголь-Яновский, которого в нежинском лицее звали Яновский, вдруг стал упорно именовать себя Гоголем? Может, в прозрении юного Анри Труайя что-то было? Это странное существо, на двух ластах так нелепо и неуклюже ковыляющее по земле, делалось стремительным, сильным и вольным, когда несколькими взмахами крыльев отрывалось от земли. Оно было так свободно в той стихии, что порой, разыгравшись, вылетало в соседнее пространство, в иномир.
      И тогда маленький жалкий чиновник Акакий Акакиевич, вся жизнь которого была в новой шинели, лишившись ее умирает, а затем является привидение, которое срывает генеральские шинели, наводя на их обладателей ужас. А когда вы уже совсем поверите в привидение, то автор вам подсунет какого-то ночного проходимца, которого будочник принял за то самое привидение, о чем в столице потом много говорили. Но прибавит при этом, что будочник был так слаб, что большой домашний поросенок сбивал его с ног. И этот будочник, соединенный с домашним поросенком, составят вместе с привидением картину до того странную, что вы застынете в недоумении но грозная фигура народного мстителя прочно врежется в память, заслоняя печальную фигурку маленького чиновника.              
      Удивительно: но эту крылатость Гоголя, его поэтичность никто не видел. Его считали основоположником натуральной школы, из «гоголевской «Шинели», по определению Достоевского, вышла целая галерея маленьких людей. Они были бедные, вызывали сострадание - но и только. А герои Гоголя еще и страшны, загадочны, иррациональны. Его считали обличителем. И когда вышел «Ревизор», все: и друзья, и враги, закричали, что он осмеял взяточничество. И даже царь, благосклонно разрешивший «Ревизора», выйдя с представления, заметил, что Гоголь-де врезал всем, и в первую очередь, ему.
        Гоголь же был так огорчен этими разговорами, что бросил все и уехал в Рим. Нет, он не собирался обличать, это крылья его фантазии его несли, несли, как того же Хлестакова, полет фантазии заставлял выделывать такие кренделя… И за главнокомандующего его принимают, и с Пушкиным на дружеской ноге. И журналы печатают, и арбуз у него аж за 700 рублей, и суп в кастрюльке возят прямо из Парижа, и в вист играет с министрами… «А как вбежишь к себе на 4 этаж и скажешь: «Маврушка, шинель»… И тут же соображает, что заврался». «Что же я вру, я и позабыл, что живу в бельэтаже. А любопытно взглянуть ко мне в переднюю, когда я еще не проснулся: и графы, и князья толкутся и жужжат, как шмели» А это его знаменитое: «У меня легкость в мыслях необыкновенная».        
      Ах, не было ли чего-то такого хлестаковского в самом Гоголе? А без этой «легкости необыкновенной» как он смог бы заселить пьесу несколькими десятками персонажей, которые никогда не появляются на сцене, но как запоминаются… И этот учитель, который в таком запале говорил об Александре Македонском, что табуреткой об пол бил. «Оно, конечно, Александр Македонский - герой, но зачем же стулья ломать? От этого убыток казне». А унтер-офицерская жена, которая сама себя высекла? Да сколько еще их таких, что только две фразы о них сказали, а – как живые.
       Обескураженный приемом публики и скверной игрой актеров, он напишет потом о Хлестакове: «Он сделался просто обыкновенным вралем. А мне он казался ясным. Хлестаков вовсе не надувает. Он сам позабывает, что лжет, и уже почти верит тому, что говорит». И так велико обаяние этого легкого, бескорыстного вранья, что слушатели, загипнотизированные, не видят явной несуразицы этого вранья, дамы млеют, мужчины почтительно подбираются.
      Мы привыкли думать, что искусство должно быть для какой-то жизненной пользы: учить, наставлять. А искусство - это просто вольный полет. И такое наслаждение следить за этим свободным парением. Ко времени написания «Мертвых душ» Гоголь, уже отчасти воспитанный критикой и публикой, проникся идеей общественного призвания писателя. Он сам писал, что хочет исправлять нравы, высмеивать. Но назвал он свое произведение почему-то поэмой. И с тех пор критики ломают головы: а почему это поэма? Он же обличал, разоблачал, типы выводил…
       А какие такие типы осмеял Гоголь? Манилова? Ну что такое этот Манилов? Мечтатель, добрый, в сущности, малый, несколько слащавый, довольно поверхностный, но что же в этом страшного? А Собакевич чем плох? Ну неуклюж. На ноги всем наступает, трезв, хозяин хороший, на аппетит не жалуется… За что на него нападать, роман сочинять? Ноздрев - нечто вроде Хлестакова, только с более сильной мускулатурой и скверной привычкой к рукоприкладству. Что до Плюшкина, то как в его лице можно обличать какой-то человеческий порок, когда он и на человека-то непохож? Вий какой-то. Коробочка, говорят. Тупая… А вы бы сразу врубились в ситуацию, если бы к вам среди ночи вломились и стали мертвых требовать? Вблизи-то, может, все сливается, а отойдешь подальше, глянешь, прищурясь: вот порхающий Манилов уравновешивается бурым медведем Собакевичем, а вот катится что-то кругленькое, ситцевое - Коробочка. Конечно, они люди, характеры, но и поэтические метафоры. Из них Чичиков - всех прозаичнее. Гоголь ему в конце даже биографию присочинил. Но еще раз глянешь, прищурив глаз – этот фрак наваринскому дыму, эта обходительность на людях, эти пляски с подскоками в своей комнате. Мне что-то вспомнился тот чертенок, на котором Вакула в гости к царице ездил. Шустрый такой, умный, а все в прогаре остается. Да и мертвые души кому нужны, если не черту? Конечно, вы скажете, это другие души, знаю, знаю. Но Гоголь - такой хитрец, его никогда не поймешь. Не зря же чиновники города сразу решили, что за всем этим кроется то ли Наполеон, то ли переодетый чиновник, а то и вовсе Антихрист, даже число 666 к нему примеряли.
      Но, оттолкнувшись от этих странных земных фигурок, фантазия художника то и дело взмывает верх, и тогда взору открывается огромная земля - Россия. И тогда рождаются вдохновенные стихи в прозе: «Русь! Русь! Вижу тебя из моего прекрасного, чудного далека. Открыто, пустынно и ровно в тебе; как точки, как значки, торчат среди равнин невысокие твои города. Ничто не обольстит. Не очарует взора. Но какая-то непостижимая тайная сила влечет меня к тебе? Почему слышится и раздается в ушах твоя тоскливая, несущаяся по всей длине и ширине твоей от моря и до моря - песня? Что в ней, в этой песне? Что зовет и рыдает и хватает за сердце? Какие звуки болезненные лобзают и стремятся в душу и вьются около моего сердца? Русь! Чего ты хочешь от меня? Какая непостижимая связь таится между нами? Русь! чего ты хочешь от меня? Какая непостижимая связь таится между нами?».
     О лирических отступления в «Мертвых душах» говорят как о чем-то второстепенном, А, может этот как раз и есть основная ткань поэмы, и лишь где- то в ее просветах мелькают человечки - так сказать, флора и фауна? Несчастный Поприщин, герой «Записок сумасшедшего», возомнил себя королем Испании. Вряд ли у него были для этого основания. Но его товарищ по несчастью, тот, с черными пиявками на длинном носу, имел полной право считать себя владыкой и творцом России. Конечно, земля эта была и до него. И города были построены, и люди жили. Но он вдохнул во все эту душу, Он рассказал России о России. И, впадая в тоску, при виде запустения, уныния, мы все же преисполняемся надежды, читая гоголевские строки: «Здесь ли, в тебе ли не родиться беспредельной мысли, когда ты сама без конца? Здесь ли не быть богатырю, когда есть место, где развернуться и пройтись ему? И грозно объемлет меня могучее пространство, страшной силой отразись в душе моей. У, какая сверкающая, чудная, незнакомая земле даль - Русь!"
Категория: Сценарии наших мероприятий | Добавил: Nataly
Просмотров: 868 | Загрузок: 0 | Рейтинг: 3.0/2
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]