Лев Толстой о жизни, смерти и свободе - Сценарии наших мероприятий - Каталог файлов - Сайт Степногорской ЦБС
Суббота, 10.12.2016, 09:03
Приветствую Вас Гость | RSS
Погода
Форма входа
Логин:
Пароль:
Поиск
Мини-чат
Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Каталог файлов

Главная » Файлы » Сценарии наших мероприятий

Лев Толстой о жизни, смерти и свободе
[ Скачать с сервера (94.0Kb) ] 14.06.2011, 23:35
Лев Толстой: о жизни, смерти и свободе

    В ноябрьские дни 1910 года на маленькой станции Астапово умирал старик. За несколько дней до того он тайно ушел из дома, чтобы исполнить свою давнюю мечту - провести остаток жизни в уединении, вдали от последователей, друзей, семьи. Но в 82 года опасно путешествовать в душном, прокуренном вагоне 2 класса, даже здоровым и могучим людям. Больной сошел на станции Астапово, начальник станции уступил ему комнаты в своем доме. И вот он умирал, так и не обретя свободы, о которой мечтал. Место его пребывания стало известно, и целая армия журналистов жила на станции Астапово, ловя каждое слово, врачей, близких, люди толпились на перроне, в буфете, телеграф работал безостановочно, и во все информационные агентства мира летели телеграммы о состоянии здоровья Льва Толстого.
        Нам, людям конца ХХ века не довелось стать современниками личности, равной ему по масштабу и силе воздействия на умы людей самых разных. Уход и смерть Льва Толстого всколыхнули весь мир, а власти России всерьез опасались волнений и стягивали войска.
     Что в нем было такое, что так возвышало его над другими людьми? Да, он был замечательным писателем. В 24 года в лучший российский журнал того времени "Современник" он прислал свою первую повесть Детство", и о нем сразу заговорили как о новом таланте в русской литературе, а когда в 37 лет он начал печатать "Войну и мир", это вывело его в ряды мировых литературных величин. Но слог его тяжеловат, предложения невообразимой длины, а непрерывные моральные рассуждения могут представиться скучными. И Достоевский сегодня явно обойдет по рейтингу Толстого.
      Может, дело в силе личности Толстого, в какой-то особой энергии, исходящей от него? Конечно, была на нем, что называется, харизма. Это ощущали все, кто сталкивался с ним. Самые выдающиеся личности конца 19 - начала 20 века преклонялись перед ним. Когда-то в юности он написал: "Мне хотелось, чтоб меня все знали и любили, мне хотелось сказать свое имя, и чтобы все были поражены этим известием, обступили меня и благодарили за что-нибудь". Как ни фантастична эта мечта, она сбылась вполне. Стоило Толстому где-то появиться, как он непременно становился центром притяжения. И не обязательно это была просвещенная публика. Его юные ученики, ребятишки из Ясной Поляны, при их недоверии к школе, быстро забыли, что их учитель граф и ваше сиятельство, они обожали его. "Он уехал, и без него мы остались, как сироты. Придешь в школу - пахнет пустошью - ни игр, ни шуток, и учение в голову не лезет".
     К нему ехали люди со всей России и из-за границы, каждое его слово, дело имели огромный резонанс. И хотя многое, из того, что он делал, было неприятно властям, его не решались тронуть. Говорили, что в России два царя, один в Питере, другой - в Ясной Поляне. И неизвестно, кто из них сильнее.
       Но какая сложная, противоречивая это была личность! Как неудобен он бывал порой! Тургенев, который близко сошелся с начинающим писателем Толстым, писал его сестре, Марье Николаевне Толстой: " Ну, доложу я вам, что у вас за брат! Я прозвал его за дикое упрямство и буйность Троглодитом". Да что нервный Тургенев, все писатели журнала "Современник" с таким интересом встретившие талантливого молодого Толстого, были шокированы его высказываниями о литературе. Он отрицал не только Гомера и Шекспира, но и любимую всеми Жорж Санд. Этот дикарь сказал, что героинь ее романов, если бы они появились в Петербурге, следовало бы привязать к позорной колеснице и возить по улицам города.
         Надо сказать, в молодости Толстой особенно запальчиво отрицал всяческие авторитеты. Он говорил, например, что история- это собрание басен и бесполезных мелочей, отрицал поэзию. Здравомыслящие и культурные люди относили все это на счет его необразованности, ведь Толстой, отучившись неполных два года в Казанском университете, оставил его, решив, что самообразование гораздо эффективнее.
      И что же, он углубился в книги? Это будет потом, а пока, он будет жить, словно впитывая в себя реальность во всех ее проявлениях. То бросился в светский вихрь, и очень беспокоился о том, чтоб слыть порядочным человеком, комильфо. Потом собрался было стать чиновником, но не выдержал экзамена. Чуть не уехал в Сибирь. Вдруг решил ехать в армию, на Кавказ, где служил его брат. Сослуживцы считали, что проку от него было мало, потому что он не признавал никакой дисциплины. Он геройски принимал участие в сражениях, а потом уезжал, куда глаза глядят. Так "штормило" молодого Толстого, таким его видели окружающие.
      А тем временем, он писал светлое, чистое, поэтичное и уже по-толстовски мудрое "Детство". Любопытно, что когда повесть "Детство" никому не известного Л. Н. была напечатана в "Современнике", Тургенев принес ее своей хорошей знакомой, Марии Николаевне Толстой, родной сестре Льва Николаевича. Она стала читать, и с удивлением находить в ней черты своих родственников. Мария Николаевна догадалась, что это написано кем-то, хорошо знавшим их семью, но ей и в голову не приходило, что это был Лев.
       Внутренний мир молодого Толстого был закрыт для всех. Мало кто понимал, что самоуверенный молодой человек мучительно страдал от своей неловкости и некрасивости. Мало кто догадывался, что этот недоросль, бросивший университет, составил программу самостоятельного умственного труда, состоящую из 11 пунктов, среди которых:
1. Изучить весь курс юридических наук.
2. Изучить языки - французский, русский, немецкий, английский, итальянский, латинский
3.Изучать сельское хозяйство, как теоретическое, так и практическое
дальше речь шла об искусстве, истории.
    И последний пункт - написать правила развития воли телесной, воли чувственной и воли духовной. Сказать, что он тут же стал добросовестно следовать своим правилам, было бы неверно. Из дневника, который Толстой вел почти всю жизнь, мы видим, как долго он боролся с собой, как постоянно ругал себя за лень, вспыльчивость и бесхарактерность. Но в то же время, все обширные познания Толстого были добыты именно путем самообразования. Учился Толстой, как и все, что делал - со страстью. Так, уже немолодым человеком, он решил изучить древнегреческий. Он изучил его за 3 месяца, доведя себя почти до полного истощения. Но когда с неким профессором филологии они стали переводить греческий текст, и у них возникли разногласия, то Толстой доказал, что прав он, а не специалист по древнегреческому языку.
       Огромная библиотека в Ясной Поляне - это книги, не просто прочитанные, но глубоко осмысленные Толстым. Надо сказать, в зрелые годы Толстой сохранил привычку иметь мнения, отличные от общепринятых, но при этом он очень глубоко изучал вопрос. Так, юношеская нелюбовь к Шекспиру сохранилась у Толстого на всю жизнь. Он добросовестно читал его по-английски, по-русски, потом кто-то посоветовал прочесть немецкий перевод, отличавшийся особыми достоинствами. Он прочел и его, и много книг о Шереспёре. И все же нелюбовь к английскому драматургу не преодолел. Вот тогда он написал статью против Шекспира.
Факт сам по себе не значительный. Шекспир остался Шекспиром. Но и Толстой остался собой, доказав свое право на собственное мнение. Довольно трудное право, мы им не так часто пользуемся. Особенно если это мнение идут вразрез с мнением тех людей, которые являются для нас авторитетом.
         Быть собой в любых обстоятельствах - это и есть талант быть свободным, один из самых редких и трудных. И если так, Толстой был одним из самых свободных людей в истории культуры. Это очень трудный дар - протаптывать свою дорогу. Он шел по ней, спотыкаясь, ошибаясь, противореча себе мучая себя и других. Но это был только его путь.
       Одной из врожденных особенностей Толстого была нелюбовь к какому-бы- то ни было принуждению, стеснению свободы. Он утверждал, что самым сильным и ранним его воспоминанием было ощущение, что он связан, ему хочется выпростать руки, а он не может этого сделать. Он плачет. Над ним стоят взрослые, его крик их беспокоит, но они не развязывают его. "Я чувствую несправедливость и жестокость не людей, но судьбы и жалость над самим собой. И памятны мне не крик мой, не страдания, но сложная противоречивость впечатления. Мне хочется свободы, она никому не мешает." Лев Толстой помнил себя в пеленках. А позднее он рассказывает, как гувернер за какой- то проступок запер его в комнате, а потом угрожал побить розгами. "Я испытал ужасное чувство негодования, возмущения и отвращения не только к этому человеку, но и к тому насилию, которое он хотел употребить надо мной".
      И в отрочестве, не очень благополучном, потому что дети Толстые рано остались сиротами, а затем были сменявшие друг друга тетушки- опекунши, и в бурной, безалаберной юности Толстой сохранил этот дар внутренней свободы. И в зрелые годы именно этот дар делал его чрезвычайно оригинальным мыслителем. Он подходил к решению того или иного вопроса непредвзято, почти наивно, и эти  мысли поначалу шокируют, а потом поневоле, подумаешь и согласишься.
Скажем, в начале ХХ века на вопрос о том. Каким, по его мнению, должно быть наилучшее устройство общества, он ответил: "Желания вашего я никак не могу исполнить, во-первых, потому что не знаю и не могу знать, и, думаю, никто не может знать тех законов, по которым изменяется экономическая жизнь народов, ни той наилучшей формы, экономической жизни, в какую должно сложиться современное общество, как это думали и думают все социалистические реформаторы от Фурье до Маркса и Энгельса. Все эти вымышленные законы не только не содействуют благу людей, но составляют одну из главных причин того неустройства, от которого страдают теперь люди нашего времени". Толстой утверждал, что даже убеждение, что можно придумать наилучшее устройство людей, есть вредное суеверие, которое он называет устроительством.
"Все эти войны, революции, все ограбления трудящихся зиждутся только на этом суеверии".
      Вот как, все эти экономики, политологии - даже не науки, а суеверия. И дальше, так по-детски Толстой рассуждает о том, что вы никогда не знаете наверняка, что то, что кажется наилучшим вам, таковым и является. Потом, ведь никогда не получалось то, что люди собирались устроить, а выходило нечто противоположное. Это устроительство, которое всегда предполагает насилие, не только не содействует а, наоборот, противодействует всякому благоустройству. И вообще, человек живет не для того, чтобы установить то или иное благоустройство в обществе, а чтоб исполнить свои человечески обязанности перед Богом и перед совестью.
      Надо сказать, с учением социалистов Толстой был знаком, он внимательно прочитал "Капитал" Маркса. Книга ему не понравилась: зачем о таких простых вещах говорить так сложно. Толстой продолжает попросту: "Ежели бы и случилось, что предсказал Маркс, то случилось бы только то, что деспотизм переместился бы: то властвовали капиталисты, а теперь будут властвовать распорядители рабочих." И не то беда, что придут представители рабочих, а то, что любой, кто придет к власти, найдет способы, чтобы отхватить себе львиную долю всего, оставив темным и смирным лишь необходимое. Для того, чтобы это не произошло, в правительстве должны быть святые, а где ж их столько взять? А коли они есть, то те, кто будет выбирать их, тоже должен быть святым. А если бы все были святыми, то зачем нужно государственное устройство?" Вот такие детские мысли. Конечно, к ним никто не прислушался, и мир продолжает жить в суеверии устроительства, а мы видим, что из этого выходит.
      Толстого всегда осуждали его за идею непротивления злу насилием. А так ли она неверна? Он не раз говорил, что насилие достигает результатов прямо противоположных. И все принципы Французской революции стали сразу ложью, как только их стали внедрять силой. Но все реформаторы, осуждая насилие в прошлом, называя его несправедливым насилием, свое оправдывают, потому что, как писал Толстой, "насилие соблазнительно, потому что это легко. Так надо думать, трудиться, чтоб развязать, а разрубить, разорвать узел, вот и все дела".
Революцию же Толстой понимал так: "Вот установилось уже что-то новое, а старое надо убрать, но не вырезать его. Не выжигать, а вытеснять живыми клетками". Любой политик скажет, что это утопия. Но сколько раз пробовали насилием, не вышло ничего.
     И еще один дар - был дан Толстому: жажда самоусовершенствования. Он не зря составлял правила жизни, в своих дневниках молодой Толстой не уставал разбирать свои недостатки: "Я дурен собой, не образован, я раздражителен, скучен для других, нескромен. Я почти невежда. Что я знаю, тому я выучился кое-как сам, урывками, без связи. Я невоздержан, нерешителен. Непостоянен. Я умен, но ум мой никогда ни на чем основательно не испытан".
        В молодости многие мучаются от своих недостатков, зрелые люди редко занимаются саморазоблачениями. А в "Исповеди" 50-летний Толстой пишет о своей молодости еще жестче: "Я убивал людей на войне, вызывал на дуэли, чтобы убить, проигрывал в карты, проедал труды мужиков, блудил, обманывал. В то время я стал писать из тщеславия, корыстолюбия. Для того, чтобы иметь славу и деньги, для которых я писал, надо было скрывать хорошее и высказывать дурное"
Все это правда и неправда. Он жил так, как жили все люди его круга, отнюдь не считавшие свою жизнь греховной. Он воевал и был смельчаком, и дуэли были, вот Тургенева вызвал однажды. Правда, дуэль не состоялась. И проедал труды мужиков, и это тоже было нормой жизни. И славы хотелось. Он написал однажды Фету: "А иногда так вдруг захочется быть великим человеком и так досадно, что до сих пор этого не сделалось. Даже поскорее торопишься встать или доедать обед, чтобы начать". Да, он был честолюбив, но чаще страдал от этого, считая грехом тщеславия.
       Конечно, он не был ангелом. От природы ему был дан могучий темперамент и какая-то особенная жизненная сила, жажда жизни, которую он будет очень ценить потом в своих героях: Наташе, Пьере, Левине, Кити и др. они небезупречны, но они живут, они чувствуют. А мертвые не чувствуют, а лишь думают, что правильно и что нет. Таковы Берг, Борис Друбецкой, Каренин.
         Толстой любил жизнь в разных ее проявлениях. Был очень ловок и силен физически, любил охоту, отлично ездил верхом, катался на коньках, в 60 лет впервые сел на велосипед. Говорили о том, как по-детски заразительно он хохотал. Всякое новое дело увлекало его совершенно. Многие помещики строили школы. Для Толстого школа на какое-то время стала главным делом. Он не только создал школу, он сам учил, увлек этим своих детей, восхищался способностями юных учеников, писал учебники, ездил за границу, перенимать европейский опыт. Это был редкий учитель, который учил детей творить и мыслить. В этом отношении его педагогический опыт бесценен. Но, как и ко многому, постепенно к работе в школе он охладел.
     Толстой страстно любил музыку, и не только много упражнялся на фортепиано но изучал теорию, пробовал даже сочинять. Увлекался он то сельским хозяйством, то лесоводством. Увлечения эти были не очень продолжительны, но основательны. Так, занявшись однажды лесными посадками в своем поместье, он разработал целый план лесонасаждения в России, бросился с ним в Петербург, стал хлопотать в министерстве. Миссия успеха не имела, но когда в тот период кто-то попытался узнать его настоящую специальность, он ответил: "Лесовод".
      Молодым увлечениям он предавался с такой же силой. Однажды в карты он проиграл на слом тот яснополянский дом, в котором родился, и теперь, приезжая в Ясную Поляну, мы видим лишь два флигеля, когда-то стоявших по бокам огромного дома. Ну и кутежи, и цыгане- все это было. Он не мог сдержать бушующую в нем энергию, и расходовал ее направо и налево, но чувство нравственное в нем жило, и о греховности свое жизни он помнил и каялся. Один из армейских товарищей вспоминал: "Пропадает день-другой, наконец, возвращается, точь-в-точь блудный сын мрачный, исхудалый, отведет меня в сторону и начнет покаяние. Все расскажет, где кутил, играл, где проводил дни, ночи, и при этом казнится, мучается, как настоящий преступник".
        Можно усмехнуться над этими покаяниями, но постепенно Толстой одерживает верх над своими страстями. И в воспоминаниях его секретаря Булгакова сказано: "Если бы я захотел назвать какой-нибудь недостаток Толстого, то я прямо не знал бы, о чем говорить". Возможно, он все же идеализирует Толстого. Потому что из трех основных пороков: лени, бесхарактерности и вспыльчивости, последний он явно не изжил, и все же жизнь Толстого - сознательное и трудное строение себя.
Свою жизнь Толстой позднее разделит на 4 периода:
    Тот чудный, в особенности в сравнении с последующим, невинный и поэтичный период детства -14 лет (именно в 14 лет он потерял отца).
    Потом ужасный 20-летний период грубой распущенности, служения честолюбию, а главное - похоти.
    Третий 18-летний период от женитьбы до моего духовного рождения, который с мирской точки зрения, можно назвать нравственным, так как в эти 18 лет я жил правильной семейной жизнью. Но все интересы мои ограничивались эгоистическими заботами о семье, об увеличении состояния, о приобретении литературного успеха и всякого рода удовольствиями.
      Надо сказать, к женитьбе Толстой относился всегда очень серьезно. У него были свои представления о том, какой должна быть семья. Не случайно и в "Войне и мире", и в "Анне Карениной" эта тема занимает важное место. Женился Толстой в 34 года, пережив несколько романов. Об истории ухаживания и женитьбы Толстого написано много, потому что и Толстой, и Софья Андреевна вели дневник, а еще есть замечательные воспоминания младшей сестры Софьи Андреевны, Татьяны Кузьминской "Моя жизнь дома и в Ясной Поляне". Юная графиня Толстая была тем воском, из которого Толстой лепил свой идеал жены. Они замечательно жили. В первые месяцы после женитьбы он писал : " Я дожил до 34 лет и не знал, что можно так любить и быть счастливым. Я теперь ясен и спокоен, как никогда не бывал в жизни. Вот она идет, я слышу ее голос, и так хорошо" Между этим письмом и той ночью, когда Толстой покинул Ясную Поляну, было много всего. У них была большая дружная семья. Софья Андреевна родила 13 детей, и была не только заботливой матерью, хозяйкой, на которой держался весь дом, занималась воспитанием и обучением детей. А по ночам переписывала его романы, написанные толстовским неразборчивым почерком. Назавтра Толстой начинал править текст, и приходилось начинать заново. "Войну и мир" Софья Андреевна переписала 8 раз. Это было как раз время творческого расцвета Толстого. И его литературная работа еще больше сближала их.
      Но в 52 года в жизни Толстого настал перелом, тот четвертый период, о котором впоследствии он напишет так: "И, наконец, четвертый, 20 летний период, в котором я нахожусь сейчас, и в котором надеюсь умереть. И с точки зрения которого я вижу все значение прошедшей жизни и которого ни в чем я не желал бы изменить". У него началась депрессия, когда жизнь утратила всякий смысл, все вокруг настолько опостылело, что он боялся ходить на охоту с ружьем, чтоб не возникло соблазна застрелиться. Потому что среди обычных дел все чаще стал возникать вопрос: а зачем это все? И на него не было ответа. А между тем росла та неудовлетворенность жизнью материальной, которая была в нем давно, ложь повседневной жизни становилась невыносимой, занятие литературой тоже не удовлетворяло его, казалось несерьезным и бессмысленным. "Мне было ясно, что искусство есть украшение жизни и заманка к жизни"...
Он искал в человеческом знании ответа на единственный вопрос : "Есть ли в моей жизни такой смысл, который не уничтожался бы неизбежно предстоящей мне смертью"? И убедился, что все, искавшие до него, тоже ничего не нашли
Не найдя ответов на свой вопрос в знаниях, он стал искать их в жизни. Как отвечают на мучивший его вопрос другие люди? Одни просто не понимают сути того вопроса. Другие знают, что жизнь бессмысленна, но стараются не думать об этом, а жить сегодняшним днем и радоваться. Третьи поняв, что жизнь есть зло и бессмыслица, уходят из нее. И четвертый выход - есть выход слабости. Понимая зло и бессмысленность жизни люди продолжают тянуть ее. Но Толстой не хотел причислять себя ни к одному из этих разрядов. Он продолжал искать.
После долгих раздумий, Толстой понял, что неправ, что ответ на его вопрос лежит вне сферы разума. Он пришел к мысли, что как ни неразумны, ответы, даваемые верою, они имеют то преимущество, что вводят в каждый ответ отношения конечного к бесконечному, соотнося жизнь человека с вечностью, чего не делают науки. Какие бы и кому ни давала ответы вера, всякий ответ веры конечному существованию придает смысл бесконечного, Он понимал, что в ответах, даваемых верою, хранится глубочайшая мудрость, но не мог отказаться и от разума.
Толстой начал изучать религии всего мира, он расспрашивал верующих, но всякий раз видел: то, что выдавали они за веру, не объясняло, а затемняло смысл жизни. Чем подробнее они излагали подробности своего вероучения, тем больше он чувствовал, что они обманывают себя, что у них тоже нет смысла жизни. Он ездил в монастыри, разговаривал со старцами, но и это его не успокаивало.
Большое впечатление произвело на Толстого знакомство с крестьянином тверской губернии Василием Сютаевым, проповедовавшим любовь и братство. Он отрицал насилие, создал коммуну единомышленников, живших по-божьи. Его сын отказался служить в армии, потому что ружье пахнет кровью, и был зачислен в дисциплинарный батальон. Толстой познакомился с Сютаевым, и нашел там ту подлинную веру, которую искал.
Софья Андреевна писала: "Левочка впал в уныние, не спал , не ел, плакал иногда…Потом поехал в деревню к одному раскольнику, и когда вернулся, тоска его стала меньше. Теперь нанял во флигеле две маленькие комнаты, ходит на Воробьевы горы. И там пилит дрова с мужиками. Ему это здорово и весело"
Думая о Сютаеве, Толстой пришел к выводу: оттого он и другие крестьяне так умеют верить в Бога, что у них жизнь правильная: " они трудились, они принимали удары судьбы со спокойною и твердою уверенностью в том, что это должно быть именно так. У них и отношение к смерти иное, чем у людей образованных, они ждут ее со спокойствием и даже с радостью. И таких людей вокруг множество. И я полюбил этих людей",- написал Толстой в своей "Исповеди".
Таким образом, опрощение Толстого было вполне логично. Он решил, что если он станет жить, как крестьяне, то и сознание у него изменится, и это поможет ему обрести ту веру, которая есть у крестьян. Но легко сказать, измени жизнь. Он - известный писатель, помещик, граф. Он часто думал, что надо уйти, начать новую жизнь, но как оставить жену, детей? Толстой отказался ото всей собственности, разделив поместья между женой и детьми. Но продолжал жить дома, занимаясь крестьянским трудом, ходил в простом платье, работал с крестьянами, шил сапоги, давая основание Софье Андреевне говорить, что больше было бы пользы, если бы он занимался своим делом.
Вообще после его перерождения отношения супругов стали очень сложными. Об их разногласиях тоже хорошо известно, потому что и тот, и другой описывали свои разногласия в дневниках. Поэтому желающих судить их много. Что говорить, тут нет правых и виноватых. Столкнулись две правды. Одна - высокая, другая - земная. Каждый прав по-своему, но примириться они не могли. Оба страдали, потому что многое связывало их.
Но не только двойственность своего положения мучила Толстого. В вере он не находил того покоя и правды, которые искал. Его отношения с православием делались все сложнее. Надо сказать, эти сложности имели свои корни в прошлом. Задолго до того в письме своей родственнице и близкому другу Александре Толстой он жаловался, что хочет говеть, поститься, но церковные службы кажутся ему фальшивыми. Та ответила ему очень сурово, хотя Толстой не заслужил такой отповеди. Он не нападал на церковь, он искал помощи, совета, потому что очень хотел быть в лоне церкви. И после пробуждения, как он это называл, Толстой начал исправно ходить в церковь, молиться, соблюдать посты.
В "Исповеди" он писал, что с радостью пришел на исповедь, ощущая, как становится чище, но когда потом священник подал ему вино и просфору и заставил повторить, что он будет глотать - тело и кровь Господня, он ощутил фальшь. Ему больно писать об этом: " Я пришел к вере, потому что помимо веры я ничего не нашел. Я нашел в своей душе чувство самоуничижения и смирения, Я смирился и проглотил эту кровь и тело без того кощунственного чувства, с желанием поверить, но удар уже был нанесен".
И другое смущало его: почему православная церковь считает, что только она по-настоящему верит в Бога? А Католики? Мусульмане? Между тем, Христос говорил о братстве и равенстве всех людей. Однажды мужик дал ему брошюру, где объяснялось, в каком случае можно убивать. А как же "не убий"?
Он не сразу отойдет от православия. Еще 3 года он будет усмирять гордыню, говоря себе: "Я виноват, я дурен, если чего-то не понимал". Церковь не дала ему веры, и он отошел от церкви. Стал искать свой путь к Богу. Толстой читал и перечитывал Евангелие, много думал над его словами, в частности, над Нагорной проповедью. "А я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, молитесь за обижающих вас". И это: "Не противься злому. Но кто ударит тебя в правую щеку твою, подставь левую". Что это - слабость? самоуничижение? Он думал поначалу, что это требование лишений, страданий. А потом понял: "Не противься злому - значит, перенеси обиду, и все же не делай насилия, то есть поступка, который всегда противопоставляется любви". Для Толстого это стало ключом к христианству.
Но в нашей жизни мы с одной стороны говорим о заповедях Христа, а с другой приучаемся уважать институты, построенные на насилии. Выходит, почитая Христа, мы в то же время признаем его заповеди невыполнимыми? Так складывалась цепочка размышлений Толстого. Таков его путь к вере. Надо сказать, идя по этому пути, он встретил сторонников, даже движение появилось - толстовство. Толстовцы жили крестьянским трудом, осуждали насилие.
Когда Толстой умер, одна американская газета писала, что Толстой слишком велик, чтоб мы могли оценить его сразу, должно пройти время. И вот прошло почти 100 лет после смерти Толстого, а мы ни на шаг не приблизились к нему. Даже, пожалуй, отдалились
Маленькая дочка Толстого Александра с подружкой однажды на прогулке щебетали о том, какие блага сулит людям технический прогресс. Толстой, слушавший их разговоры, писал: "И мне стало жалко их, и я им стал говорить, что я жду и не только мечтаю, но стараюсь о другом, единственно важном прогрессе - не электричеству и летанью по воздуху, а о прогрессе братства, единения, любви, установлению царства Божия на земле. И я сказал, что жить только и стоит, чтоб служить приближению этого царства Они поняли и поверили. Серьезные люди - дети"!
Технический прогресс шагнул так далеко, как и не снилось во времена Толстого. Но появись он сегодня, он был бы в ужасе от распущенности, лжи. Люди не только не стыдятся их, но стараются доказать, что супружеские измены, ложь, предательство почти нормальны. Во всяком случае, нам говорят, что как свободные и цивилизованные люди мы должны быть терпимы к тому, что всегда называлось грехом. А Толстой безнадежно устарел.
А я думаю, что Толстой сегодня нужен, как никогда. Если у нас не будет такого ориентира, такого эталона, который будет упорно говорить что грех всегда грех, в какие бы яркие одежды он не рядился, и что он подлежит однозначному осуждению, то мы можем разделить участь цивилизаций, исчезнувших под напором диких народов, которые, тем не менее, твердо знали, что такое добро и зло.
Категория: Сценарии наших мероприятий | Добавил: Nataly | Теги: Толстой и социальные вопросы. Религ, Лев Толстой, Смысл жизни
Просмотров: 1930 | Загрузок: 206 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]